— Кому что нравится… Вы опять из командировки? «В народ ходили»?
— А как же. У меня в Байкалове, в Туринске, в Манчаже — везде почтовые станции, везде знакомцы. Любопытные эти наши уральские места… Послушайте-ко, расскажу, как я с ямской старухой ездил…
И Павел Петрович повел рассказ о том, как он ездил по деревням, с кем встречался. Все это пересыпалось острыми шутками, а «любопытные места» вставали такими, как будто он прожил в них всю жизнь.
Всех увлек этот рассказ. Когда ушел Бажов, я спросил, кто он, где работает.
— Да это наш старый уралец. Он написал несколько брошюр. Читали его «Уральские были», «За советскую правду», «К расчету»? В «Крестьянской газете» работает, в отделе писем…
Это первое впечатление осталось в памяти навсегда. Именно таким — исконным уральцем, глубоко народным, простым и скромным человеком — вошел он в сознание с первой встречи.
* * *
Большую часть своей жизни провел Павел Петрович в Свердловске.
Хорошо он знал старый дореволюционный Екатеринбург — город миллионеров Злоказовых, Макаровых, Агафуровых, город рабочей и ремесленной бедноты, ютившейся в подслеповатых избенках на бесконечных Опалихах. В этом городе был фешенебельный ресторан «Пале-Рояль», полдюжины церквей и даже монастырь, целые кварталы публичных домов на Водочной улице, зато не было ни одного высшего учебного заведения, не было городской бани и мощеных улиц. Но здесь сплачивал боевые революционные дружины «товарищ Андрей» — Я. М. Свердлов в 1905 году. На весь мир гремела слава екатеринбургских мастеров-гранильщиков.
Павел Петрович любил свой родной город. Впоследствии в повести «Дальнее — близкое» он дал яркую картину старого Екатеринбурга, «железного города».
Здесь чуть не каждый дом вызывал у него воспоминания. Однажды шли мы по улице Розы Люксембург. Возле цирка свернули направо. Рядом — громоздкое кубообразное здание большой рязановской церкви, ниже, у самого берега Исети, белели колонны рязановского особняка.
— Рязановых-то я хорошо помню, — говорил Павел Петрович. — Чудили в свое время… Вот ведь единственная единоверческая церковь была в старом Екатеринбурге. Даже такой столп, как Рязанов, качнулся в единоверие. Конечно, это был компромисс. Все царские чиновники старались. В Кыштыме, например, управитель (заметь, поляк!) ретиво обращал кержаков в единоверие… А у рязанского попа вышла ссора с другим екатеринбургским тузом — Толстиковым. Поп-то что делал! Как только ектения, возглашал: «Мир всем, кроме Яши Толстикова…» Тот терпел, терпел, да и выстроил свою церковь. Это на теперешней улице Степана Разина… Были и другие чудаки. Вот помню барыньку одну, генеральшу Тиме. Она завела двенадцать собачек и прогуливалась с ними по главной улице. Чем не маминский тип?.. Все это чертополох…
О «чертополохе» Павел Петрович всегда говорил с саркастической усмешкой. Зато увлекательно рассказывал о «мужицких заводах» на Исети и Пышме, о старинном мастерстве «искровищиц», о строителях старого Екатеринбурга.
Как-то, идя по плотине, он размышлял вслух:
— А ведь сооружение-то прочное. Долго держится. Больше двухсот лет миновало. А кто строил? Простой человек, демидовский мастер Леонтий Злобин. Знаменитый был мастер. Да и плотинное-то дело — исконное русское. Генин вон хвастает своим заграничным. Немец так немец и есть. По его словам выходит так, что без немцев мы бы на Урале и заводов не построили. Враки! Как дошел он в своей истории заводского устройства до плотинного дела, так и пошли русские наименования: вешняк, вешняный прорез, ряжи, водяные лари, понурный мост. Ни одного слова немецкого!..
Прошло несколько лет. В Уральском государственном университете открылась научная конференция, посвященная 225-летию Екатеринбурга — Свердловска. Вступительное слово произносил старейший свердловчанин — Павел Петрович Бажов. Это было одно из самых ярких его выступлений.
— Выставляя себя на первый план, — говорил он, — Генин старательно замалчивал всех других. Даже в таком разделе, как «Плотинное дело», Генин ухитрялся не отметить главного. В одном месте даже написал: «А плотины, завод и мануфактуры строю крестьянами, которые приписаны к заводам»… Выходит, строил он, Генин. В действительности же известно, что место для екатеринбургской плотины выбирал Татищев, а строил ее и верхисетскую плотинный мастер Злобин, посланный Демидовым… О первых строителях таких плотин, об истоках их знания и опыта, о их ближайших сотрудниках хотелось бы знать гораздо больше, чем мы знаем сейчас. Историкам надо направить свои усилия в сторону изучения творческой деятельности тех простых людей — уральцев, которые мало или вовсе не показаны в материалах генералов-строителей…
У П. П. Бажова был свой подход к изучению истории Екатеринбурга. Он, например, критически относился к историческим трудам Чупина и Мамина-Сибиряка. Ему хотелось видеть в этих трудах основную фигуру истории — рабочего и его труд. О тружениках Урала Павел Петрович не забывал никогда. Он всегда ориентировал специалистов на изучение истории труда, его своеобразных форм и особенностей в условиях Урала.
«Были знаменитые мастера, да только в запись не попали» — эти слова Павла Петровича звучат, как завет его будущим певцам Урала. Сам человек труда, он хотел, чтобы люди труда стали основными героями как историко-научных, так и литературно-художественных произведений.
* * *
Вспоминается встреча с П. П. Бажовым в 1936 году в издательстве. Павел Петрович крепко тогда пожурил меня и Ладейщикова за неудачные статьи о Мамине-Сибиряке.
— Вы все на социологию напираете — народник или не народник. А ведь Мамин-то художник, да еще какой. Вот о художнике-то и надо говорить…
Спросил я его, над чем он работает. Павел Петрович хитро улыбнулся.
— Над словом работаю… Работа у меня ювелирная…
Тогда я не знал, что Бажов написал свои первые три сказа — «Дорогое имячко», «Про великого Полоза», «Медной горы хозяйка». Вскоре эти сказы появились в книге «Дореволюционный фольклор на Урале».
Непонятно было только, почему они печатались как сказы Хмелинина. П. П. Бажову — замечательному уральскому сказочнику было отказано в праве назвать своими собственные произведения.
Некоторые свои вещи в этот период Павел Петрович подписывал псевдонимом Колдунков. Я удивлялся, почему он избрал такой псевдоним. Узнал я об этом значительно позже, когда однажды зашла у нас речь о значении различных фамилий.
— Есть у нас в Сысерти Чепуштановы, их еще называют «береговики». Почему так? Оказывается, у Даля чепуштан — это береговой лес для сплава. А то есть еще Темировы. Эта фамилия татарского происхождения. По-татарски, темир — железо. Жил, наверно, на заводе татарин, какой-нибудь Темирко. Вот от него и пошли Темировы. Да взять хотя бы мою фамилию — Бажов. Ведь она от слова «бажить», что значит колдовать. Отсюда слово «набажил» — наговорил, напророчил то-есть.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
